Берлинский оперный театр


Следующим этапом был Берлин. Здесь старый друг Паганини, знаменитый композитор Мейербер, тщательно подготовлял почву для концертов. Конечно, публика, двор и король и без того достаточно знали о Паганини, но авторитет Мейербера придавал отзывам о нем еще больший вес. «Паганини, — говорил он, — начинается там, где кончается наше воображение». Приехав в Берлин, Паганини не нашел для концертов свободного зала. Тогда Мейербер намекнул королю, что не следует медлить, ибо здоровье Паганини ненадежно, в любой момент он может заболеть и надолго выйти из строя. Король предоставил в его распоряжение оперный театр.
Первый концерт состоялся 4 марта. И так велико было очарование смычка генуэзского мага, что трезвые, аналитически мыслящие берлинцы превратились в восторженных венцев. Паганини, обозревавший возбужденную публику сквозь щелку в занавесе, спокойно произнес:
— Я снова в Вене; я слышу здесь аплодисменты венской публики.
Успех настолько превзошел ожидания Паганини, что он изменил свои планы: вместо намеченных после Берлина концертов в Лондоне, он решил посетить ряд городов Германии.
Суждения берлинских рецензентов оказались на редкость единодушными. Среди массы дифирамбических рецензий, повторявших, в сущности, одно и то же, нельзя не выделить статью берлинского критика Рельштаба:
«...Публика была в состоянии экзальтации, какую я редко наблюдал в театре и никогда — в концертном зале. Адажио концерта настолько просто, что его исполнил бы без затруднения любой студент. Это всего лишь простая, печальная мелодия... Но никогда в жизни я не слышал таких рыданий. Казалось, что истерзанное сердце этого скорбящего смертного разорвется от мук. Я не подозревал, что в музыке могут существовать такие звуки. Он говорил, плакал, пел; и в сравнении с этим адажио вся его виртуозность — ничто... А когда в конце вариаций на тему из «Моисея» Россини Паганини провел мелодию в флажолетах, казалось, что он стоит в пустом зале, ибо публика буквально не переводила дыхания... Дамы аплодировали, высунувшись за балюстраду балкона, чтобы лучше видеть его, а мужчины вскочили на свои стулья... Никогда я не видел берлинскую публику в таком состоянии... и это в результате простого исполнения простых мелодий...
В игре великих скрипачей, обладающих собственным стилем, всегда содержится нечто, достойное подражания. Однако и мощный Шпор, и сладостный Полледро, и пламенный Липинский, и изящный Лафон могли вызвать у меня лишь восхищение. Паганини по своему усмотрению воплощает в себе то страсть, то насмешку, то безумие, то мучительную скорбь... Иногда он неожиданно извлекает из инструмента скребущие звуки, как бы устыдившись того, что воздавал слишком много нежности и благородства. Но как раз в тот момент, когда слушатель уже готов осудить его за это, артист снова опутывает золотой нитью его душу, угрожая вовсе вытянуть ее из тела...
Окончив первое отделение программы, он закутался в шубу и, отирая обильный пот, струившийся с лица, бледный, как сама смерть, буквально упал в кресло...».
Паганини дал в Берлине 12 концертов, в том числе один в пользу неимущих и один в пользу пострадавших от сильного наводнения в Пруссии.