Отношения Дитрих и Хемингуэя

Марлен Дитрих - не актриса, подобная Саре Бернар, она - миф, подобный Фрине» - эти слова Андре Мальро как нельзя лучше выражают суть феномена Дитрих. Но он был далеко не единственным писателем, кто высоко ценил талант и личные качества актрисы.Марлен Дитрих знала Эрнеста Хемингуэя таким, каким его не знал никто. Они познакомились на корабле, идущем из Европы в Америку, на приеме, который давала Энн Уорнер, жена продюсера Джека Уорнера. Когда Дитрих вошла в зал, она заметила, что за столом сидит двенадцать человек. Будучи суеверной, актриса отказалась сесть за стол тринадцатой. Внезапно рядом со столом возникла могучая фигура Хемингуэя. Писатель сказал, что всё в порядке, можно садиться - он будет четырнадцатым. Тогда Дитрих не знала, кто этот большой мужчина, и спросила: «Кто вы?» После ужина Хемингуэй под руку проводил ее до дверей каюты. Так начался их роман.Отношения Дитрих и Хемингуэя были возвышенными, наполненными духовным смыслом. Это была дружба-любовь, не несущая никаких обязательств, надежд и требований. Об этом чувстве актриса вспоминала: «...любовь между Эрнестом Хемингуэем и мною была чистой, безграничной - такой, наверное, уже и не бывает в этом мире. Наша любовь продолжалась много, много лет, без надежды и желаний». Они редко имели возможность подолгу находиться в одном городе. То Эрнест был несвободен, то Марлен. Дитрих удивительным образом уважала права другой женщины и никогда не претендовала на мужчину в этом случае.


Роман писателя и актрисы состоял из телефонных звонков и писем, содержание которых было непередаваемо лиричным и душевным.«Я забываю о тебе иногда, как забываю, что бьется мое сердце», - писал Хемингуэй, или: «Для таких неосторожных людей, как ты и я, осторожность ни к чему».Все называли писателя «папой», Марлен же считала это неуместным и обращалась к нему просто - «ты». Она называла его своей «гибралтарской скалой», и Хемингуэю это нравилось. Писатель же звал актрису «капустой».Благодаря Марлен Хемингуэй завоевал сердце своей будущей жены Мэри Уэлш. Во время Второй мировой войны Дитрих направили в Париж, где в отеле «Ритц» жил в то время и американский писатель. Естественно, узнав об этом, Марлен сразу же решила навестить своего друга. Хемингуэй рассказал ей, что встретил здесь «Венеру в карманном варианте», но был отвергнут. Несмотря на это он очень хотел завоевать ее и попросил помощи у Дитрих. Марлен приступила к исполнению, но при первой попытке услышала от Мэри: «Я его не хочу». Дитрих была настойчива, рассказывала о достоинствах Хемингуэя, предлагая его руку и сердце. К полудню Уэлш согласилась обдумать предложение, а уже вечером приняла его. Дитрих была единственным свидетелем этого события. Позже на протяжении многих лет актриса оставалась единственной женщиной, к которой Мэри не ревновала своего мужа.

В 1961 году, как и многие поклонники творчества «Хэма», Марлен тяжело переживала его смерть и не могла поверить в случившееся: «Мне не хватает Хемингуэя, его юмора, вселяющего бодрость, несмотря на все расстояния, которые нас разделяли. Мне не хватает его советов, сдобренных шутками, его пожелания доброй ночи. Я всё еще слышу его голос. Я не могу смириться с его потерей...».Писатель очень уважал Марлен как личность, читал ей свои стихи и произведения, прислушиваясь ко мнению Дитрих больше, чем к критикам. Он писал об актрисе: «Она храбра, прекрасна, верна, добра, любезна и щедра.Утром в брюках, рубашке и солдатских сапогах она так же прекрасна, как в вечернем платье или на экране. Когда она любит, она может подшучивать над этим, но это -"юмор висельника".

Если бы у нее не было ничего другого, кроме голоса, - всё равно, одним этим она могла бы разбивать ваши сердца. Но она обладает еще таким прекрасным телом и таким бесконечным очарованием лица... Марлен устанавливает свои собственные жизненные правила, и они не менее строги, чем те, которые в десяти заповедях. И вот что, вероятно, составляет ее тайну. Редко когда человек такой красоты и таланта и способный на столь многое ведет себя в абсолютном соответствии со своими понятиями о добре и зле, имея достаточно ума и смелости предписывать себе собственные правила поведения.Я знаю, что, когда бы я ни встретил Марлен Дитрих, она всегда радовала мое сердце и делала меня счастливым. Если в этом состоит ее тайна, то это прекрасная тайна, о которой мы знаем уже давно».Сохранился рассказ режиссера и сценариста Питера Богдановича о встрече с Марлен Дитрих. Они познакомились в самолете, вместе с режиссером был знаменитый актер Райан О'Нил. Перед посадкой к Богдановичу подошел его ассистент и спросил, смогут ли они пересесть, так как их места заняла Дитрих, которая очень любила сидеть на первых двух местах справа. Режиссер согласился. О'Нил и Богданович подошли к Марлен познакомиться. Но Дитрих не проявила интереса, и разговора не получилось. Затем.им удалось переброситься парой фраз при осмотре багажа, а уже в самом самолете беседа завязалась, и несколько часов они болтали обо всем на свете, но в основном, конечно же, о фильмах.

По прилете, спустя день, Дитрих позвонила Богдановичу. Она нашла его, хотя сама находилась в Денвере, а он - в Канзасе. Актриса и режиссер очень мило поговорили, им удалось созвониться еще несколько раз за неделю, после чего О'Нил и Богданович решили лично увидеть шоу великой Марлен и вылетели в Денвер. Оба были поражены увиденным. «Никогда я еще не видел ничего более магнетического, - писал Богданович. - Она спела двадцать песен, и каждая из них была одноактная пьеса, каждый раз - другая история от лица нового персонажа, новый характер... Зрители любили ее, восхищались ею. Она много выше своего песенного материала. Будь то сентиментальные, старые мелодии или французская "Жизнь в розовом свете", она придает им аристократический блеск, не делая это свысока. Она изменяет характер песни Шарля Трене "Желаю тебе любить", исполняя ее как обращение к ребенку. Вряд ли кто теперь сможет петь Кола Портера так, как Дитрих, она ее сделала своей. То же самое можно сказать про "Лолу" и "Снова влюблен". Когда она поет "Джонни" по-немецки, то это звучит откровенно эротично. Народная песня "Уходи от моего окна" никогда не исполнялась с такой страстью. В ее устах "Куда исчезли все цветы?" звучит как трагическое обвинение человечеству. Другая антивоенная песня, написанная австралийским композитором, имеет возвращающуюся строку "Война кончилась, кажется, мы победили", и каждый раз Марлен повторяет ее, окрашивая всё новыми, глубокими по содержанию нюансами».Богданович вспоминал, что после шоу Марлен всегда заботилась о том, чтобы технический персонал и музыканты имели возможность немного отдохнуть и выпить. И еще актриса всегда лично благодарила каждого за проделанную работу.

Режиссеру и актеру удалось побывать в ее гримерной по окончании последнего представления. Позже Богданович вспоминал, как Дитрих взяла со столика фотографию Хемингуэя, на которой было написано «Моей любимой капусте», поцеловала ее и сказала: «Пошли, папа, время укладываться». Дитрих показала друзьям балетные туфли, подаренные ей артистами Большого театра. В пластиковом пакете она носила с собой шотландский вереск, на счастье. И, конечно, знаменитую черную набивную куклу из «Голубого ангела», с которой она никогда не расставалась.О'Нилу и Богдановичу было очень грустно проститься с актрисой. Но и Марлен не могла уйти просто так: в их последнюю встречу она передала Питеру конверт, в котором на одном листе почтовой бумаги написала цитату из Гёте, а на другом - ее перевод: «Ах, ты была в давно прошедшие года моей сестрой или моей женой».Знаменитый театральный критик и драматург КеннетТайнен был знаком с Марлен около пятнадцати лет, хотя, по его собственному заявлению, тридцать лет был ее страстным поклонником. Ходили слухи, что у Тайнена и Марлен был роман. Его описание Дитрих, ставшее общеизвестным, вошло во многие книги, посвященные актрисе:

«Прежде всего, она моя подруга - сестра милосердия, постоянно посылающая то лекарства, то дающая универсальные медицинские советы. Этой Марлен - исцелительнице всех ран мира - я бываю всегда благодарен. Ее песни также полны исцеляющей силы. Когда слушаешь ее голос, становится ясно, что, в каком бы аду вы ни находились, она побывала там раньше и выжила. Марлен в высшей степени требовательна к себе. Дочь пунктуального немецкого отца, она росла в атмосфере, где удовольствие дается не по праву рождения, а как награда и привилегия. Преклоняясь перед совершенством, она ежедневно оттачивает свое мастерство... Ее стиль выглядит до абсурдности просто: она, словно без всяких усилий, набрасывает на вас лассо, и ее голос совершенно незаметно опутывает самые потаенные фантазии слушателей. Но это не легко дается. Она безжалостно избавляется от всякой сентиментальности, желания большинства актрис быстро понравиться публике, от всех дешевых приемчиков, призванных "собрать душу". Остаются лишь сталь и шелк, сверкающие, вечные. Безучастная, властная, холодно расчетливая -все эти эпитеты не для нее. Гордая, дерзкая, заинтересованная, ускользающая, ироничная - вот что лучше всего характеризует ее. Однажды она уверила меня, что решилась бы сыграть "Матушку Кураж". Да, она смогла бы это сделать. Я ясно представляю, как она тащит свою повозку по полям сражений, распевая мрачные, стоические зонги Брехта, и снова появляется там, где вспыхивает бой, как сама она делала это во время битвы в Арденнах - королева маркитанток, Лили Марлен Великая. Она знает свои возможности и очень редко превышает их. Итак, перед нами Марлен - упрямая и величественная женщина, ее единственная страсть - стремление к совершенствованию, безжалостное отношение к себе самой».

Комментируя эти слова в своей книге, Марлен скажет, что согласна с Тайненом во многом, но не во всем. Дитрих напишет, что действительно знает свои возможности и редко нарушает границу, ею самой установленную. Но вот сильной она себя не считает: «Нет, я не сильная. Очень легко могу пасть духом. Малейшее невнимание - и я ухожу в себя, подобно улитке. Но я становлюсь львицей, если речь идет о защите моих принципов или помощи другу в беде.Я потеряла многих лучших друзей, они ушли из жизни. Я потеряла своего мужа, и это была моя самая горькая, самая большая потеря.Потери означают одиночество. Болит душа, когда невозможно больше поднять трубку, чтобы услышать голос, по которому тоскуешь...»